Надежда Венедиктова

О Гиви Смыре нужно писать в солнечную погоду, когда небо над Новым Афоном и окружающими горами бездонно и затмевает своей синевой даже море. Как раз в такую погоду я и пишу это прощальное слово. Мы не виделись уже несколько лет, и его смерть застала меня врасплох – казалось, что впереди еще много времени, чтобы слушать его рассказы и смотреть в лукавое подвижное лицо с разметавшимися вокруг головы седыми кудрями.

Думаю, что не только для меня, но и для многих других Гиви воплощал собою дух Нового Афона, или, как принято говорить в последние годы, новоафонского гения места. Обычно это выражение применимо к человеку, ревностно оберегающему неповторимую атмосферу места, но Гиви не только оберегал эту атмосферу, но и сам  во многом создавал ее. Речь не только о его скульптурах и картинах, не только о том, что еще пятнадцатилетним подростком Гиви открыл знаменитую в будущем Ново-афонскую пещеру, ставшую в наше время финансовым локомотивом города.

Гиви жил как природный человек, знающий окружающие горы как пять пальцев, водивший дружбу с луной и звездами, хранящий в ушах звон ручьев и их секреты, чувствующий дерево как брата и собеседника. Когда он рассказывал о своих горных бродяжничествах, языческий дух прошлого оживал перед тобой в обжигающей свежести нерасторжимого братства природы и человека – Гиви умел передать это чувство, ускользающее от современного человека все дальше, и потому его рассказы были драгоценным глотком неповторимых ощущений и наблюдений.

Гиви со своими товарищами многое сделали для благоустройства и Псырцхского ущелья, и Анакопийской горы, он был активный человек и гражданин, о его военном прошлом и участии в национально-освободительной борьбе гораздо лучше скажут его соратники. Я лишь хочу подчеркнуть неповторимость самого Гиви как личности.

Не зря Александр Бардодым, приехавший в Абхазию еще юношей, захотел быть аталыком (воспитанником)  именно Гиви, ибо Гиви, как никто другой, смог раскрыть ему глубину взаимоотношений старшего и юного – эту специфику формировавшегося столетиями обычая, когда зрелость обучает юность постигать жизнь под крыльями высокого нравственного образца. Гиви не только подарил ему абхазский кинжал, который Саша потом гордо носил на поясе в коридорах Литературного института в Москве, Гиви открыл ему языческую свежесть утра и ночи, неуловимую прелесть весенней дымки над холмами, гордость одинокой луны, скользящей от Анакопийской вершины к морской поверхности. Художник и поэт встретились, чтобы навсегда остаться в ауре Нового Афона.

Было бы приятно, если бы афонский скульптор Руслан Пандария, много работавший вместе с Гиви, вырезал бы на какой-нибудь местной скале профиль нашего общего друга, которому можно было бы по-свойски кивнуть, приезжая в Афон в очередной раз.