Надежда Венедиктова

Вчера после пятилетнего перерыва на ремонт открылся Русский театр – соскучившиеся по родной сцене актеры играли с таким кайфом, что с первых же минут заразили зрителей своей энергией. Казалось бы, мольеровский «Тартюф» заигран на мировых сценах до зубодробильного зевка, но вчера скучно не было! Сопровождавший самые забойные сцены канкан, энергичный французский танец, долгое время считавшийся непристойным и до сих пор сохранивший аромат парижских ночных клубов, придавал происходящему на сцене дополнительный шарм и заставлял зрителей непроизвольно подрагивать в такт ногами.

Спектакль был поставлен еще в 2000-м году Мерабом Читанава, который умер в самом расцвете режиссерского подъема – в сорок лет. Любивший абсурд и бурлеск, Мераб поставил  буфонное действо, убрав длинные резонерские монологи Клеанта, без устали комментировавшего происходящее. Тем самым нравоучительная позиция Мольера невольно перекочевала к зрителям, и мы комментировали разворачивавшуюся перед глазами интригу смехом и аплодисментами. Мизансцены сменяли друг друга с такой быстротой и уместностью, что практически ни один монолог не зависал в пустоте – сценическое движение тут же подхватывало его и «упаковывало» в зрительный образ. Я сидела далеко и не видела мимики актеров, но интонации почти всегда были безупречными.

Режиссер восстановления Нина Балаева, бережно сохраняя внешний рисунок спектакля и его буфонную энергию, более явно подчеркнула внутренние движения души персонажей, невольно привнеся присущий ей в жизни лиризм – это  окрасило происходящее на сцене теплой улыбкой, в которой сарказм Мольера смягчен всепониманием режиссера.

На мой взгляд, необычен был Тартюф – природная фактура самого актера и подчеркнуто современная манера игры резко контрастировали с елейностью, привычной в изображении этого персонажа. Сухумский Тартюф более проходимец, чем святоша, он больше напоминает бродячих монахов-францисканцев средневековья, чем округлого салонного болтуна под личиной святого.

Вообще сочетание Тартюфа и автора в одном актере дало неожиданный эффект – последняя реплика Мольера, вознесенного над своими персонажами и одетого в одежду только что посрамленного Тартюфа, свидетельствует скорее в пользу бессмертия лицемерия, которое приникает, как радиация, даже в самые благие порывы.

Вспоминая этот темный декабрьский вечер, я вижу внутренним взором освещенный зал театра, в котором вдохновенно играют пьесу, бичующую лицемерие и написанную триста пятьдесят лет назад. Слышу аплодисменты и крики «браво», под которые с иронией понимаю, что за столетия, прошедшие с написания пьесы, лицемерия не стало меньше, а наоборот, оно обрело утонченные формы и могущественные средства воздействия.

Но, благодаря Мольеру и Русскому театру, мы все еще можем с удовольствием посмеяться над ним. Поэтому идите и смотрите!